Российская статистика умалчивает, но не врёт
Вопреки известной максиме, что есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика, она, оказывается, не так уж и врёт; российская – точно. Во всяком случае, в этом уверен экономаналитик Александр Коляндр, опровергший в статье в журнале The Spectator выводы шведской и германской разведок, что Росстат фальсифицирует данные об инфляции и приукрашивает состояние российской экономики, которая, по оценке разведчиков, вот-вот развалится. Пикантно то, что Коляндр совсем не путинист, а, скорее, наоборот, и русский перевод его статьи опубликовало, с согласия автора, издание-иноагент The Bell.
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ THE BELL ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА THE BELL. 18+
Глава шведской военной разведки преподнес то, что сам явно считает сенсационным разоблачением. Томас Нильссон заявил в интервью Financial Times, что российская экономика значительно слабее, чем кажется, что Кремль систематически фальсифицирует статистику, чтобы ввести в заблуждение западных союзников Украины, а центральный банк занижает инфляцию, которая, по его мнению, составляет около 15%, а не официальные 5,86%. В довершение всего он поддержал более раннюю оценку германской разведки BND о том, что российский бюджетный дефицит занижен на $30 млрд.
Чтобы усомниться в этих утверждениях, вовсе не нужно быть агентом Кремля. Никто не оспаривает, что российская экономика испытывает трудности. Она живет за счет заложенного будущего и сталкивается с серьезными структурными проблемами: хроническая нехватка рабочей силы, падение производительности, технологическая деградация, устойчивое инфляционное давление, подавление конкуренции и разрушение прав собственности — и это лишь часть из них. Владимир Путин годами скрывает за красивым фасадом то, что требует капитального ремонта. Но спецслужбисты в своем рвении нарисовать картину еще мрачнее ошиблись в цифрах — и тем самым невольно оказывают Путину услугу.
Начнем с утверждения об инфляции. Если бы она действительно составляла 15%, это драматически сказалось бы на реальном курсе рубля. Номинально стабильная валюта при двузначной инфляции означает резкое укрепление реального обменного курса — что, в свою очередь, должно стимулировать импорт. На деле происходит обратное. А если вы не доверяете российским данным, обратитесь к китайским: Пекин — крупнейший торговый партнер Москвы, и китайский экспорт в Россию снижается уже более года, что свидетельствует о торможении российской экономики, а никак не об экономике, стремительно поглощающей импорт.
Второй тест: инфляция подобного масштаба действует как налог на потребление домохозяйств, однако физический объем розничной торговли снижается лишь незначительно — что опять же соответствует замедляющейся экономике, а не экономике, захлебывающейся в двузначной ценовой спирали.
Откуда взялась цифра в 15%? Нильссон не назвал источник, но оценка подозрительно близка к тому, что публикует российский исследовательский холдинг «Ромир». Он отслеживает чеки в розничных сетях примерно 250 российских городов, сравнивая текущие цены с прежними, и неизменно фиксирует рост цен значительно выше официального.
У этого кажущегося скандала есть банальное объяснение: «Ромир» измеряет только товары повседневного спроса — то, что вы кладете в корзину в супермаркете. Индекс потребительских цен, напротив, охватывает также автомобили, бензин, коммунальные услуги, авиабилеты, мобильные телефоны, лекарства, рестораны, кинотеатры, отдых и ремонт жилья. Цены на продукты питания в России в последние годы росли быстрее, чем цены на бытовую технику или услуги, — а «Ромир» фиксирует только первые. Это не заговор, а сравнение яблок с апельсинами.
Осенью 2024 года «Ромир» прекратил публиковать свои данные — по всей видимости, под давлением властей, что произвело обратный эффект: лишь укрепило теорию о систематических манипуляциях. Однако она по-прежнему остается недоказанной.
Утверждение о бюджетном дефиците столь же шатко. Если бы реальный дефицит превышал официальный на $30 млрд (более 2 трлн рублей по текущему курсу), эти лишние расходы должны были где-то проявиться: либо в значительно более высокой инфляции (которой, как мы установили, нет), либо в скачке внутренних заимствований, ведь санкции закрыли Москве доступ к внешним рынкам капитала. Никакого подобного роста в размещении государственных облигаций не наблюдается.
Цифра в $30 млрд скорее всего восходит к действительно тревожным бюджетным показателям января–февраля, когда концентрированные военные расходы столкнулись со слабыми нефтяными доходами и породили дефицит в 3,5 трлн рублей — неприятно близкий к плановому годовому дефициту в 3,8 трлн рублей. Кремль забеспокоился; была анонсирована ревизия доходов; обсуждались сокращения расходов.
Затем США и Израиль нанесли удар по Ирану. Российская нефть Urals, которая до этого торговалась по $44,6 за баррель, теперь стоит выше $100. Каждые дополнительные $10 за баррель приносят федеральному бюджету примерно $1,6 млрд в месяц. Аналитики ожидают, что в среднем в этом году нефть будет стоить около $90 за баррель, тогда как российский бюджет верстался исходя из $59. При такой цене арифметика явно складывается в пользу Москвы. Пересмотр доходной части бюджета Кремль, похоже, тихо отложил в сторону. О сокращении расходов больше не говорят.
Можно ли вообще доверять российской экономической статистике? В большей степени, чем дают понять подобные алармистские оценки. После вторжения в Украину Россия перестала публиковать детальную статистику по внешней торговле, подробные данные о добыче и экспорте нефти, демографии, миграции, а также финансовую отчетность крупных компаний. Там, где раньше у аналитиков были твердые данные, теперь им все чаще приходится опираться на оценки. Но выборочное засекречивание чувствительной информации — не то же самое, что фальсификация всей остальной статистики.
Финский Институт стран с переходной экономикой BOFIT, который изучает российскую экономику десятилетиями, пришел в исследовании 2024 года к выводу, что, несмотря на послевоенные искажения и рост статистической неопределенности, убедительных доказательств масштабных систематических манипуляций с данными нет. Более того, предупреждали исследователи BOFIT, опасно исходить из предположения, что российская статистика сознательно рисует чрезмерно благополучную картину. И опасно не только в интеллектуальном смысле.
Версия о том, что российская экономика на самом деле уже доживает последние дни, популярна в части украинских и европейских кругов, и причины этого понятны. Но стратегические выводы из такой логики выглядят странно. Если Россия и так рушится под тяжестью уже действующих санкций, которые дорого обходятся и европейским экономикам, то логичный вывод — оставить их как есть и подождать. Но сторонники этой точки зрения почти всегда утверждают обратное: санкции нужно еще сильнее ужесточить. Зачем усиливать давление на экономику, которая, как предполагается, и так находится на грани? И для чего в таком случае навязывать западным экономикам новые издержки ради санкционного давления на цель, которая вполне может оказаться иллюзорной?
Куда полезнее, хотя и куда сложнее, честно оценить, чего нынешние санкции действительно добиваются, где находятся реальные уязвимости российской экономики и как перенастроить имеющиеся инструменты так, чтобы бить именно по ним. Политика, построенная на завышенных оценках слабости России, — это не проявление жесткости. Это подарок Путину, который куда лучше других знает, что его экономика способна выдержать, а что — нет.
