Ориентальная трагедия в интерьере салона

Сопродукция предполагает, что постановочные проблемы будут делиться на всех участников проекта. Так вышло и в нашем случае. Режиссера, сценографа, художника по костюмам пригласила голландская сторона, певцы были в ведении нашего оперного. Выбор голландцев пал на постановщика из Великобритании Вернона Маунда и его соотечественников: Пол Эдвардс стал автором сценографии, костюмами занималась Эмма Райэт.

Итак, о чем же одна из ранних опер Бизе, которая не может похвастаться длинной сценической историей в России? Любовь, побеждающая долг, долг, берущий верх над эмоциями, проявление человечности, за которым не награда за нравственный поступок, а расплата одиночеством. Как видите, довольно-таки общий набор страстей и тем. Музыка не столь изящна и выразительна, как это мы привыкли слышать у Бизе более позднего периода, хотя есть красивые дуэты, есть всем известная ария Надира, которую принято исполнять в разного рода концертах. Но опять-таки, оговорюсь, при очевидной сложности для любого постановщика, “вытянуть” спектакль все-таки можно. Приведу похожий пример из истории балета - знаменитая “Баядерка” Минкуса. Приблизительно тот же сюжет, такой же набор роковых страстей и условность места действия. Не откровенная сказка, а “фантазия на тему”. Но ведь как бередит душу при грамотной постановке, взять хотя бы спектакль, идущий в хронических аншлагах в Казани. Так что невозможного в искусстве, по сути, нет. Но вернемся к работе дебютанта на нашей сцене - режиссера из Великобритании, в послужном списке которого “Турандот” для “Ковент-Гардена”.

Вернон Маунд отказывается от реализма и нарочито адресует все свои режиссерские стремления условности. Перед нами не берег океана, где живут ловцы жемчуга, а... роскошный аристократический салон. Цветовая гамма - синяя с золотом, причем золота много. Такое вот стилизованное представление европейца о Востоке, о популярном некогда ориентальном стиле. Костюмы, пластика миманса и хора, танцы - все выдержано в стилистическом единстве. Возможна такая трактовка? Безусловно! Но... при наличии одного объяснения со стороны постановщика: почему он это делает, ради чего родился этот прием стилизации. Объяснение, кстати, могло бы быть очень простым и логичным, честное слово, оно просто напрашивается. Мы могли бы представить, что перед нами действительно модный салон, владелец которого обожает все восточное, “индийское”. Его увлечению льстит, что он может разыграть у себя историю из “индийской” жизни. Он приглашает друзей, зажигает сандаловые палочки - и в их ароматном дыму начинается действо, которое разыгрывают актеры. Все понятно и все логично. Как это сделает режиссер, не знаю, но уверена, что такой ход возможен. Кстати, вероятно, Бизе и имел в виду нечто подобное, ведь его опера, где, по сути, четыре действующих лица, очень напоминает камерное сочинение.

У Маунда салон выстроен “всерьез”, и когда по его лакированному полу проплывает лодочка, выплывает огромный бутафорский цветок, в центре которого укладывается подремать главная героиня Лейла, а с колосников падают цветные квадратики, искушенный благодаря нашему оперному и видевший в Казани множество хороших постановок зритель в большинстве своем про себя восклицает: “Какой наив!..” Приблизительно такая же реакция случается, когда откровенно картонным мечом начинает размахивать над головой влюбленных напыщенный, а вовсе не могущественный жрец Нурабат, облаченный в длинные золотые одежды, очень напоминающие халат муллы. Невольно вспоминается блоковское пародийное: “Я истекаю клюквенным морсом!”.

Безусловно, право автора спектакля на свое видение - священно, а посему нельзя ничего запрещать, и, как известно, любым запретом художника “обидеть может каждый”, так что опять-таки повторюсь: трактовка Маунда имеет право на существование, но вот только нужна ли она? Достигнет ли его концепция цели - той, что ставит для себя любое серьезное искусство: потрясение людских сердец?

И все-таки есть один главнейший элемент постановки, который “вытягивает” этот спектакль и отчасти примиряет с ним. Имею в виду солистов, занятых в “Искателях жемчуга”. Роковой любовный треугольник выстроен безупречно - два сильных мужчины Надир (Максим Аксенов) и Зурга (Юрий Ившин) и слабое, женственное создание Лейла (Сусанна Чахоян). Начну с Аксенова, буквально на днях принятого в труппу нашего оперного. Студент консерватории показал недюжинные актерские способности, вел себя не по-дебютантски уверенно. Аксенов обладает хорошим голосом, который при упорном труде может стать блестящим. Во всяком случае, такой тенор в труппе всегда будет к месту. Кстати, из всех исполнителей именно Аксенов пытался максимально найти психологические обоснования поступкам своего героя. Хороша была и Лейла, солистка киевской оперы Сусанна Чахоян, молодая, красивая, с чистым, сильным голосом. Настоящая героиня романтической истории.

Не разочаровал любимец казанских меломанов Юрий Ившин из Санкт-Петербурга. Обладатель сильного, “теплого” баритона, он лаконичен, точен в оценках. Ившину удалось создать образ неоднозначный, показанный в динамике и полярном проявлении чувств. К сожалению, автору этих строк не удалось услышать второго исполнителя партии Зурги Владимира Самсонова из Мариинского театра, который, говорят, так же интересен.

Своей порции комплиментов заслуживает и прекрасно звучавший оркестр, которым на премьере управлял новый главный дирижер нашего оперного Ренат Салаватов. Работу наших музыкантов можно назвать деликатной и трепетной. Вообще же надо отдать должное постановочной группе, которая смогла выпустить премьеру в авральных условиях реконструкции театра, а потом сыграть спектакли на сцене Камаловского театра, где акустика далека от совершенства.

Есть старая поговорка, гласящая, что не ошибается тот, кто ничего не делает. На мой взгляд, “Искателей жемчуга” нельзя назвать безоговорочной победой, хотя уверена, что на этот счет существуют прямо противоположные мнения. Возможно, мы избалованы высокой планкой спектаклей, которые показывает нам наш академический театр, и обо всем теперь судим “по гамбургскому счету”.