Кто-то и Оно: тайны жены Леннона и русские коды в искусстве
Друг Йоко Оно защищает ее от битломанов, американский историк кино препарируют творчество Сергея Эйзенштейна, русские критики пытаются объяснить феномен Теодора Курентзиса, а женщины-искусствоведы рассказывают о женщинах-художницах. Январские праздники — отличное время, чтобы прочитать все то, до чего не доходили руки прежде. А заодно и подготовиться к прочим формам городского досуга: походам по музеям, просмотру фильмов, посещению концертов. Специально для этих целей «Известия» собрали нон-фикшн новинки зимы, которые охватывают самые разные сферы культуры, но оказываются одинаково увлекательными и заслуживающими внимания самой широкой аудитории.
Йоко Оно: полная биография
Дэвид Шефф
Фигура Йоко Оно по-прежнему вызывает крайне противоречивую реакцию. Битломаны винят ее в распаде самой известной группы в мире — и этот ярлык, кажется, уже ничем не перебить. Сколько ни говори о заслугах Йоко как художника-концептуалиста, сколько ни рассуждай о ее работах после смерти Джона Леннона, для большинства людей она все равно останется прежде всего женой фронтмена The Beatles.
Звездный американский писатель Дэвид Шефф, в общем-то, не пытается спорить с этим, но призывает взглянуть на личность и роль Йоко в истории современной культуры более объемно. Оснований на то у него больше, чем у кого-либо: именно он брал последнее совместное интервью у Леннона и Оно: текст вышел в журнале Playboy в январе 1981-го уже после убийства певца и стал важнейшим документом, подытожившим совместный путь пары. Но на этом отношения Шефф и Оно не закончились. Напротив, он поддерживал ее во время траура и стал близким другом вдовы.
Зная это, не удивляешься, что книга получилась, конечно, панегириком Йоко — но панегириком, лишенным пафоса и полным ценным фактов, деталей, сюжетов. Едва ли этот внушительный труд заставит пересмотреть свое мнение тех, кто винит японскую эмигрантку во всех грехах, но даже они найдут здесь немало интересного и дополняющего каноническую историю группы, не говоря уже о биографии Джона Леннона.
Кинематограф Эйзенштейна
Дэвид Бордуэлл
Читать книги о русских деятелях культуры, написанные зарубежными авторами и ориентированные на широкую публику, любопытно и одновременно непривычно: в большинстве своем (за исключением случаев, когда это действительно крупные исследователи-слависты, а целевая аудитория — научное сообщество) ты ощущаешь, что либо ученый, либо его читатели не вполне понимают контекст: те обстоятельства, которые очевидны для здесь живущих. Но в том и интерес: взглянуть на хорошо знакомые нам явления глазами иностранцев.
Пятисотстраничный труд Дэвида Бордуэлла о Сергее Эйзенштейне — отличный тому пример. С одной стороны, это весомая, основательная работа крупного американского историка кино о величайшем советском режиссере. Автор излагает его биографию, рассуждает о теоретическом наследии, достаточно подробно анализирует фильмы Эйзенштейна (хотя, например, пренебрежительно перескакивает через «Сентиментальный романс»). С другой же, реалии, связанные со сталинским временем, история запрета «Бежина луга», эзопов замысел «Ивана Грозного» Бордуэллу явно не очень понятны. Ну и странно читать пассажи вроде того, с которого начинается разговор о «Броненосце «Потемкин»: «Слава его померкла, его либо снисходительно принимали, либо развенчивали. Даже для эйзенштейноведов «Потемкин» стал скучной официальной классикой на фоне повторного открытия «Стачки» и переоценки «Октября».
В общем, любая работа нашего Наума Клеймана (на которого Бордуэлл ссылается, но до обидного мало) для эйзенштейноведения, конечно, ценнее. Но для людей, интересующихся темой, познакомиться с книгой Бордуэлла все же стоит. Хотя бы для того, чтобы понять, как за океаном интерпретируют наше наследие.
Служитель утопии. Теодор Курентзис
Составители: Евгения Кривицкая, Юлия Чечикова
Если на афише значится имя «Теодор Курентзис», достать билеты будет проблематично, знает любой меломан. В лучшем случае они окажутся просто очень дорогими, в худшем их не останется вовсе.
Но в чем феномен этого дирижера греческого происхождения, так прочно вросшего в российскую музыкальную среду и ставшего одним из ее флагманов? Как ему удается не только добиваться реализации своих музыкальных идей, стоя перед оркестром, но менять весь окружающий ландшафт, будь то Новосибирск, Пермь или Петербург?
Коллективный ответ на эти вопросы призван дать альманах «Служитель утопии. Теодор Курентзис». Проект можно назвать новаторским: никого не удивишь авторскими сборниками, а вот сделать обширную (более 300 страниц) подборку самых разных текстов, публиковавшихся разными авторами в разные годы (с 2012-го по 2025-й), но так или иначе касающихся фигуры одного музыканта, причем дирижера, а не композитора или солиста-звезды, — идея необычная.
В итоге получается многогранный портрет главного героя, да еще и в динамике. Другое дело, что взлет Курентзиса начался существенно раньше, чем в 2012-м, так что перед нами с первых же страниц уже мэтр, корифей. И все же любопытно проследить, как менялся образ, причем не только в отзывах на концерты и записи, но и в его собственных интервью, и в беседах с его соратниками — певцами, режиссерами, композиторами.
Есть у альманаха и еще одно свойство, не столь очевидное, но не менее ценное. Это не только портрет Курентзиса, но и панорама российской музыкальной критики. Хочется верить, что такой солидный формат издания поможет закрепить тексты столь недолговечного жанра в вечности.
Художницы русского авангарда
Фаина Балаховская, Елена Баснер, Людмила Вострецова и др.
На рубеже XX и XXI веков в Европе и США прогремела выставка «Амазонки авангарда», в рамках которой широкую публику познакомили с творчеством Любови Поповой, Наталии Гончаровой, Ольги Розановой и др. Это был, разумеется, не первый такой проект, посвященный русским художницам 1910–1920-х годов, да и выражение, давшее ему название, появилось еще в 1933 году у поэта и исследователя футуризма Бенедикта Лифшица. Но экспозиция Фонда Гуггенхайма сделала это понятие универсальным брендом.
С тех пор правомочность ярлыка неоднократно оспаривали. И все же, критике вопреки, осталось главное: понимание, что именно в этот период (первая четверть XX века) и только в нашей стране сформировалось такое яркое сообщество женщин-художниц, которые произвели настоящую революцию в искусстве.
Новая книга — еще одно коллективное высказывание на ту же тему. И есть два фактора, которые делают его особенным. Во-первых, все авторы здесь — не беллетристы и журналисты, а крупнейшие искусствоведы, специализирующиеся на тех фигурах, которым посвящены их эссе (кстати, почти все — женщины). А это значит, что, несмотря на внешне популярный просветительский формат, издание исключительно точно и научно качественно. И во-вторых, сам перечень героинь расширен за счет не самых часто фигурирующих в этом контексте фигур: Вера Ермолаева, Пелагея Шурига, Вера Зинькович, Вера Пестель, даже Вера Мухина… Иначе говоря, речь идет не только о лидерах, но и о тех, кто волею судьбы оказался на втором плане или отошел от авангарда.
Русское искусство. Культурные коды
Кирилл Светляков
Одна из самых неординарных и в то же время лаконичных книг этой зимы представляет собой попытку понять, в чем же феномен «русскости» в нашем искусстве. Кирилл Светляков — известный куратор, сделавший множество выставок в Третьяковской галерее и других музеях. В 2023-м он читал в той же Третьяковке курс публичных лекций, который назывался «Русское искусство — «проблемные зоны» и культурные коды».
Бумажное издание как раз и возникло на основе этого цикла, сохранив лучшие качества исходного формата: доступность (оно рассчитано отнюдь не только на искусствоведов, но на всех интересующихся темой), живость повествования и массу неожиданных фактов, поворотов, соображений, которые необходимы лекциям, чтобы удерживать внимание публики, но ничуть не хуже работают в письменном изложении. При этом перед нами вовсе не конспект, а литературно самодостаточный текст.
Впрочем, форма в данном случае не столь важна, как содержание. Книга эта на самом деле даже не про искусство как таковое. Скорее произведения живописи (и шире — самые разные художественные явления, от «Боярыни Морозовой» Сурикова до «Черного квадрата» Малевича) оказываются у Светлякова зеркалом для процессов, которые происходили в истории, религии, философии. И позволяют лучше понять, как формировалось то, что мы сегодня называем национальным самосознанием.